Затерянные экранизации ч.3: "Лимузин цвета белой ночи". Самый лучший латышский фильм.

Фортуна слепа — её дары редко достаются тому, кто в них воистину нуждается. Так произошло и с тётушкой Миртой. Великим счастьем и особенно подспорьем для неё были бы рядом муж да двое преждевременно погибших сыновей. Но уже многие лета доживала она одна на своём полузаброшенном хуторе, разменяв восьмой десяток.

И вдруг, внезапно, свалился на неё выигрыш в виде ЛИМУЗИНА, как прозвала его старушка… если читать книгу, то не сразу и поймёшь, что за ним скрывается обыкновенный «жигуль» ВАЗ-2101.

Обыкновенный, но не совсем — как снег на голову упал, да не белый! А с обозначенным в техпаспорте цветом «Белая ночь», на банках с автоэмалью — артикул 992 / 092. Невозможное, по тем временам: изначально этот оттенок являлся фирменным цветом Горьковского автозавода, красившего в него «Волгу» (ГАЗ-24). В то время Волжский автозавод для своих первых моделей, как у Мирты, использовал «родные фиатовские» эмали — ярко-белый с артикулом 201, или палевый/серо-белый с артикулом 233. ВАЗ расширил свою палитру относительно позже, когда «Белая ночь» стала применяться непосредственно на конвейере.

Получается, тётушке досталась новенькая машина, но с эксклюзивной, «экспериментальной» покраской — вероятно, поэтому автомобиль попал во всесоюзный розыгрыш.

На солнце краска «Белая ночь» выглядела как чисто белая, а в сумерках или тени отсвечивала слегка голубоватым, холодно-серым оттенком. Может быть, это и есть причина, почему соседка Мирты, в силу своей занятости посещавшая её только вечерами и никогда не бывавшая в Ленинграде, провела аналогию с «Яновой ночью». Она же «ночь Лиго», посвящённая летнему солцестоянию, — самый главный и любимый латышами языческий праздник, прошедший с ними сквозь столетия и ныне отмечаемый с выходными днями в календаре (при Советах выходных не было).

Так тётушкин «лимузин» обрёл колер «Яновой ночи», что и обозначила Мара Кайака под псевдонимом Мара Свире в своей повести «Limuzīns Jāņu nakts krāsā» — «Лимузин цвета Яновой ночи».

Сюжет был основан «на реальных событиях», связанных с тремя завещаниями элитной недвижимости в центре Риги. Чтобы обезличить повествование и порадовать по возвращении своего супруга, латышского писателя Владимира Кайакса, отбывшего в долгую поездку для работы над фильмом «Под опрокинутым месяцем», Мара и сочинила это эссе.

В нём даже не было намёка на то, чтобы стать «бестселлером». Типичная драма, описывающая события того времени: советская Латвия с междоусобным «кастовым» делением на «хуторских», «колхозных» и «городских», со всеми вытекающими поколениями. Место действия — обособленный латышский посёлок в регионе Видземе, где нет ни единого намёка на русских, разве что пара фразочек, залетевших из неведомого далека. И вследствие этого — ноль политической повестки.

Именно так — в этом сюжете полностью отсутствует упоминание советской власти. Как суслик — есть она, но словно невидимый факт. И её восхваления — тоже нет.

Время же описываемых событий в повести обозначено чётко — год 1976-й, что прослеживается в диалоге тётушки с женой её племянника, которому она также приходится крёстной (учитывая, что Мирта родилась в середине октября — это также упомянуто в книге):

Первая публикация повести состоялась непосредственно после описываемых событий — в 1977-м году в журнале «Karogs» («Знамя»), а спустя пару лет была издана отдельной книгой. Автором первого перевода на русский язык являлась Раиса Золотова, он вышел в латвийском литературном журнале «Даугава» в 1981-м году под названием «Лимузин цвета белой ночи». Переводчица намеренно заменила этнический термин, мало знакомый русскому читателю за пределами Латвии, на более понятную игру слов, вызывающую и поэтические ассоциации с летним периодом, и сохраняющую иронию автора над фактурным подтекстом.

Именно публикацию в журнале «Знамя» прочитал режиссёр Янис Стрейч и сразу загорелся идеей экранизации.

*****

Книгу на латышском языке я прочёл уже после просмотра фильма, и был удивлён, насколько сильно разнится её повествование в сравнении с тем, что происходит на экране. Литературный первоисточник и по сюжету, и по стилистике в разы тяжелее постановки Стрейча. Разделена повесть на 8 глав, но принцип разделения неуловим, т.к. первые четыре и последние две главы занимают считанные страницы, зато пятая и шестая умещают в себя весь костяк повествования, в котором события из разного времени могут следовать прямиком одно за другим. Догадаться, что происходит, нелегко и из-за использования автором множества устаревших или редко используемых латышских слов — причём вложены они не только в уста персонажей, что для хуторян было бы естественно, но и в описания событий и мест. Чтобы вникнуть во все подробности, нелатышу не избежать толкового словаря, а после него — и обычного, чтобы перевести толковый. Когда же начинается игра слов, связанная с именем главной героини, переложить на русский такой текст становится тяжело, временами — невозможно.

И в самой сути повествования лёгкости мало. Герои углублены в никчёмные, подчас аморальные мысли и поступки, не задумываются о данном ими слове, а старость — уж тем более не в радость. Подчас внимание автора уделяется деталям, без которых можно обойтись. Например, в сцене, где жена племянника перебирает старые тётушкины открытки, описание этих открыток занимает аж три страницы, с указанием названий репродукций и годами их выпуска.

ЗАЧЕМ?

Киноверсия же переворачивает литературную основу безжалостно и наизнанку. Из уныло-драматического сюжет превращён в задорно-комедийный, лишь с небольшой, но не убийственной ноткой грусти. На экран перенесены все ключевые сцены из книги, но поданы в ином ключе и даже последовательности. Стрейч будто взял тугую колоду карт и как фокусник, расположил их в выигрышном порядке. Он даже осмелился на немыслимое: изменил фамилии и имена членов семей, чтобы они внятнее звучали на экране, да и понятнее для советского зрителя — тоже. Неизвестно, каким образом он подписал на это саму Мару Свире: не каждый автор брезгует своим оригинальным сюжетом, чтобы перекраивать его под вкус режиссёра.

Сыграло здесь, может быть, то, что Стрейч был непросто латышский режиссёр — а режиссёр с высшей профессиональной категорией, входивший во всесоюзную систему кинопроизводства. Кроме него, в Латвии подобного уровня квалификацией обладал только Алоиз Бренч.

В Москве Стрейча уважали, хотя и отвергли первую версию сценария, «очерняющего социалистическую повседневную жизнь». «Что вы собираетесь показывать? Мрак, безысходность? Это логово гадюк, а не людей! Все негодяи, кроме старика!» — вспоминал Стрейч впоследствии изложенное ему мнение. Но как истинный латгалец, отступать он не привык: после многократных правок и уговорок всех подряд вернулся в Ригу со сценарием, который таки утвердили «в верхах».

Так что первичный просмотр фильма (на языке оригинала с субтитрами, чтобы «плотнее легло») оставил у меня двойственное послевкусие. Происходящие события и сцены так динамично сменяют друг друга, что не успеваешь «схватывать» — где тут тонкий юмор, а где — ностальгическая печаль. Сцены празднования Лиго в книге не было вообще, зато в фильме на задорно строящую глазки и губки молоденькую Диану Занде (в образе Ласмы) можно любоваться бесконечно, хотя она визуально она никак не соответствует своей героине, описанной в первоисточнике: в книге Ласма — не пышка-блондинка, а высокая стройная брюнетка.

Ну а её сцены в бикини воплощают тот самый секс, которого в СССР не было. Удивительно, как за подобную фривольность фильм не отправили «на полку» — видимо, латышам это было позволено, в отличие от кинематографистов РСФСР.

Есть ещё много других несоответствий фильма и книги. Но у Стрейча, в отличие от Свире, получилось создать образ притчи, схожей со многими классическими сказаниями: жил-был король, было у него три сына. И решил он перед смертью разделить между ними наследство, самым главным в котором было волшебное золотое яйцо… и суть того, кому же в итоге оно достанется, является сутью притчи, наводящей на былое и думы.

Отдельного упоминания заслуживает саундтрек к фильму, и тут на сцене появляется ещё одна латышская звезда — композитор Раймонд «Маэстро» Паулс. Стрейч и Паулс намеренно отказались от пафосной оркестровой музыки на фоне. Чтобы подчеркнуть деревенский быт и мещанский уклад, музыку и песни было решено встроить прямо в сюжет. Герои поют песни Паулса во время застолья и у костра в Янову ночь, они звучат из радиоприёмника, прямо в кадре на традиционных инструментах их исполняет реально существовашая на тот момент сельская капелла. А в поездках «лимузин» сопровождает эстрадная обработка латышской народной песни «Rikšiem bērīt' es palaidu» («Рысью пустил я коня») — в юморе Паулс никогда себе не отказывал.

Так что для подлинного латыша, который в Янову ночь не прыгает через костёр и не ищет цветок папоротника, а греется на сквозняке в своей квартире под лёгким покрывалом, опахалом и слегка охмелевшей физиономией, — этот фильм равно что «Ирония судьбы» для русского под Новый год, как и Лиго — Новый год для латышей. Тут и самобытный сюжет с философской подоплёкой, встроенный в реалии эпохи, и колоритные персонажи, и ушедшие в народ цитаты («Сладкий язык во все времена был хорошим капиталом!..»), и внедрённый в фильм музыкальный ряд. Только у Рязанова развитие событий происходит неспешно, с подробным раскрытием судеб героев, а Стрейч то же самое делает точечно и лаконично, при этом его кино так же не теряет актуальности по сей день — а ведь со дня его премьеры в 1981-м году прошло уже почти полвека.

Не зря этот фильм входит в культурный канон Латвии. И он — один из немногих, который в проведённом опросе латыши обозначили как самый лучший фильм всех своих времён и попросили его отреставрировать, что и случилось в 2008-м году. Так что отснятый на «Свеме» фрагмент генетического латышского кода стал ещё более расположен к изучению. И его стоит посмотреть хотя бы раз, чтобы приблизиться к пониманию латышей.